?

Log in

No account? Create an account

"Никому не избежать битвы. Кто сражается - победит, кто бежит - падёт." Фульхерий Шартрский 11 в.

Previous Entry Share Flag Next Entry
Белые «Моисеи»: Ледяной поход-4.
wwold
Начало 1, 2 и 3.


Сейчас «Ледяной поход» «добровольцев» в глазах художников выглядит так. В реальности основным противником «добровольцев» (не считая просоветских отрядов) была непролазная грязь весеннего бездорожья.
Крушение обороны под Новочеркасском оставляло «добровольцев» один на один с большевистскими отрядами, которые, может быть, и не являли собой идеальную ударную силу, но с завидным упорством сокращали жизненное пространство Белых. Уход на юг был вопросом времени. 26 января Каледин, чувствуя неизбежное, вызвал в Новочеркасск представителей командования Добровольческой армии на заседание чрезвычайного значения. Бардак в донском правительстве достиг такого апогея, что даже часть казачьих «социалистов» считали «добровольцев» примером порядка и дисциплинированности, поэтому поговаривали о диктатуре Корнилова. Но руководители Добрармии заседание проигнорировали, прислав вместо себя Романовского. Для Каледина это был приговор. Спустя несколько дней, набрав на защиту города от большевиков всего 147 штыков, он застрелился.
Не смотря на то, что сама перспектива эвакуации командованием «добровольцев» не отрицалась, а в ряде случаев была признана желательной (все понимали, что привязка к негостеприимным казакам не позволит развернуться движению) – сделать это было не так просто. Первоначально планировалось, что осуществляться она будет по железной дороге, но в силу того, что Красные отряды заняли Батайск – оставался только пеший путь. Командование принялось судорожно сокращать тыловое хозяйство и закупать телеги для передвижения, которые сразу же подскочили в цене. «Плутократия» Ростова и окружающее казачество ещё раз хотели нажиться на своих горе-защитниках.

Впрочем, это ещё было полбеды. В Ростове пришлось бросить тяжёлых раненных, которым Алексеев мог помочь только деньгами, выдав на эти цели 150 000 рублей.

Итак, 10 февраля по дороге на Аксайскую двинулись малолюдные колонны, чтобы днём по потрескавшемуся льду перейти на правый берег Дона. Поход, который обессмертил Добровольческую армию – начался.
«Добровольцы» провели четыре относительно спокойных дня в станице Ольгинской, где занялись реорганизацией армии, а так же приняли сложное решение относительно того – куда двигаться дальше. В отличие от большевистских отрядов, которые предприняли подобные переходы, им было значительно сложнее. План Ковтюха при движении по черноморскому побережью подразумевал банальное соединение с другими советскими войсками Северного Кавказа. В конце-концов у них была Москва и Ленин, на которых они с той или иной долей правдоподобия могли уповать в качестве решения своих проблем. «Добровольцы» были одни, поэтому для них это был поход в никуда, от того ещё более сложный и рискованный.
Вот что по этому поводу писал Деникин:
—Пока есть жизнь, пока есть силы, не все потеряно. Увидят «светоч», слабо мерцающий, услышат голос, зовущий к борьбе — те, кто пока ещё не проснулись…

В этом был весь глубокий смысл Первого Кубанского похода. Не стоит подходить с холодной аргументацией политики и стратегии к тому явлению, в котором все — в области духа и творимого подвига. По привольным степям Дона и Кубани ходила Добровольческая армия — малая числом, оборванная, затравленная, окружённая — как символ гонимой России и русской государственности.

На всем необъятном просторе страны оставалось только одно место, где открыто развевался трёхцветный национальный флаг это ставка
Корнилова.

Ну, а пока шло переформирование частей и обоза. Не обошлось без скандалов и недоразумений. Перемешивались части с разным идеологическим контингентом (например, юнкера не хотели служить вместе со студентами-«социалистами»), многие офицеры получили понижение в должностях, а большая часть пополнила рядовой состав.
Состав Добровольческой армии теперь выглядел так:

1-й Офицерский полк, под командой генерала Маркова  — из трех офицерских батальонов, кавказского дивизиона и морской роты. Юнкерский батальон, под командой генерала Боровского — из прежнего юнкерского батальона и Ростовского полка.
Корниловский ударный полк, под командой полковника Неженцева». В полк влиты части б. Георгиевского полка и партизанского отряда полковника Симановскаго.
Партизанский полк, под командой генерала А. Богаевского  — из пеших донских партизанских отрядов.

Артиллерийский дивизион, под командой полковника Икишева — из четырех батарей по два орудия. Командиры: Миончинский, Шмидт, Ерогин, Третьяков.
Чехо-словацкий инженерный батальон, под «управлением» штатского инженера Краля и под командой капитана Монетчика.
Конные отряды:
а) Полковника Глазенапа — из донских партизанских отрядов.
б) Полковника Гершельмана  — регулярный.
в) Подполковника Корнилова — из бывших частей Чернецова.
Однако наибольшие опасения вызывал обоз. Не менее 1000 человек – до четверти всей армии – составлял небоеспособный элемент. Это были порядка 200 раненых и больных, вывезенных из Ростова, чиновники Военно-гражданского управления, общественные деятели и беженцы – по большей части люди преклонного возраста, связанные с армией прочными узами и подводчики. По словам Лукомского собственно армия была не более чем «прикрытием к своему обозу».
При этом обоз, составляющий порядка 300 повозок, был беден и мал, чтобы обеспечивать армию, но достаточно велик (растягиваясь на 3 мили), чтобы сковывать манёвр «добровольцев». Впрочем, о тылах и снабжении мы поговорим позже. А здесь тоже было неладно. Достаточно сказать, что при отступлении в Ростове был брошен склад с тёплой одеждой при хронической её нехватке среди личного состава.

Другой проблемой были политические расклады. После смерти Каледина «Триумвират» приказал долго жить, а Политический союз распался, поэтому были предприняты попытки нового передела обязанностей среди вождей движения. Корнилов получил в свои руки армию, включая снабжение. Алексеев остался ответственным за казну, внешние сношения и гражданскую власть. Последняя, правда, после потери Ростова сократилась до позиций, которая занимала армия, поэтому данная должность была фикцией, но это он готов был терпеть «ради дела».

Больше разногласий вызвало направление дальнейшего движения. Корнилов склонялся к зимовке в Сальских степях, чтобы быть поближе к общероссийскому центру событий. Да, и надежда, что казачки, хлебнув радушия советской власти, восстанут – ещё оставалась. Алексеев и другая часть офицерства хотела идти на Екатеринодар. О правильности выбранного направления в последующем было сломано множество копий, которые, по большому счёту, основывались на послезнании. Кубань привлекала «добровольцев» не только как богатый регион с большими людскими и материальными ресурсами, которые, как они убедились, ещё нужно перетянуть на свою сторону, но крупным областным центром, не попавшим под контроль просоветских сил. Белые генералы по-прежнему мыслили в духе своего сословия, когда их дело – война, а гражданским управлением, включая обеспечение армии должны заниматься уже существующие общественные структуры, управление над которыми они надеялись перехватить в Екатеринодаре. Этого мнения придерживался и Деникин, что в дальнейшем помогло переломить ситуацию в пользу кубанского направления.

К тому же выкристаллизовывался тот факт, что для многих «добровольцев» бросок на Кубань был чисто психологическим моментом, когда просто необходимо вырваться из постоянного кольца окружений. То есть либо пан, либо пропал. Да и, случись катастрофа, «пропадать» в предгорьях Северного Кавказа как-то проще в отличие от голого стола Сальских степей. Так что один из вариантов, который пестовал Алексеев - «распыление» армии в случае неудачи - проще было реализовать именно там.

Однако Кубанский поход чуть было не отложило появление 13 февраля в Ольгинской сводного отряда походного атамана Попова в 1,5 тысячи сабель при 5 орудиях и 40 пулемётах, который отступал от захваченного Красными Новочеркасска. Здесь было много прекрасного. Заметим, что от Красных Новочеркасск оборонял худосочный отряд Чернецова, а после его гибели Каледин не смог набрать и 200 штыков для его защиты. В то время как в Сальские степи побежал по меркам начала гражданской войны огромный отряд, который, пожалуй, будь на то его желание, вполне мог остановить Красных и под Новочеркасском.

Конечно, «добровольцы» хотели бы усилиться донцами (тем более что у них был полный швах с конницей, а, значит, с разведкой), но те идти на Кубань отказались (их «Степной» поход закончился успешно и с «добровольцами» больше не пересекался). Корнилова же удалось убедить, что в малонаселённой местности для большого количества людей просто не найдётся ни постоя, ни прокорма, ни дров для отопления.

В итоге 14 февраля «добровольцы» выступили в Хомутовскую.  Здесь же произошло и первое боевое столкновение, когда с утра станицу атаковали части 4 кавдивизии. Вот что по этому поводу пишет Деникин:

Утром перед выступлением из Хомутовской большевистский отряд — несколько эскадронов 4-ой кавал. дивизии с одним орудием — подошел вплотную к станице и открыл по ней ружейный и артиллерийский огонь. Охранялись добровольцы плохо: пока еще не было надлежащей выносливости в трудной солдатской работе. На окраине станицы, ближайшей к противнику, стоял обоз, и нестроевые с повозками сломя голову помчались по всем направлениям, запрудив улицы и внеся беспорядок. Вышел Корнилов со штабом, успокоил людей. Рассыпалась цепь, развернулась батарея; после нескольких выстрелов и обозначившегося движения во фланг нашей сотни, большевики ушли.

Первый успешный бой приободрил «добровольцев». К тому же части Красных, увлечённые окучиванием захваченных территорий, не торопились преследовать беглецов. Именно поэтому путь между Ольгинской и станицей Егорлыкской в 88 миль занял 6 дней. Армия училась делать переходы, приводила в порядок обоз.

За Егорлыкской земли Войска Донского заканчивались. Потянулась Ставропольская губерния, где иногороднее крестьянство было настроено к «кадетам» враждебно. 21 февраля крестьянская слобода Лежанка встретила «добровольцев» огнём. Впрочем, ситуацию довольно быстро склонил в сторону Белых профессионализм их артиллеристов и решительный напор пехоты. Пленных не брали.

Сменилась и финансовая политика. Алексеев, опасаясь, что финансового запаса на весь поход не хватит – принялся реквизировать казённые средства. В Ростове и казачьих землях Дона, стараясь не обидеть хозяев, к такому средству пополнения казны не прибегали, а с неказаками можно было не церемониться, хотя все реквизиции были обставлены культурно: ценности изымались в присутствии должностных лиц, на их изъятие выдавались расписки.
Впрочем, в дальнейшем негостеприимную ставропольщину  проскочили без особых проблем – Красные отряды ещё праздновали падение Батайска и Ростова. Далее шла Кубань, где к Добрармии отнеслись с полным радушием, а в их ряды потёк пусть жидкий, но приток добровольцев.

Проблемы начались после взятия станицы Журавской и станции Выселки. Стали доходить слухи, что несколько дней назад здесь Красные разгромили кубанских добровольцев Покровского, которые в беспорядке отступили к Екатеринодару, о судьбе которого поползли зловещие слухи. А «добровольцам» предстояло наступать на станицу Кореновскую, где скопился крупный отряд красногвардейцев в 10 000 штыков, усиленный бронепоездами и артиллерией под командованием бывшего фельдшера Сорокин. Перед ними был уже не тыл, а фронт екатеринодарской группы большевиков.
Кореновская
Основной удар в новом наступлении проводили на станцию Станичную Офицерскими и Корниловскими полками. Удар в лоб успеха не имел, а корниловцы были потеснены контратакой Красных. Руководство «добровольцев» с неприятностью констатировало:

В этот день, кроме превосходства сил, мы встретили у противника неожиданно — управление, Стойкость и даже некоторый подъем. Бой затягивался, потери росли.
Среди офицеров разговор:
— Ну и дерутся же сегодня большевики!..
— Ничего удивительного — ведь русские...
Разговор оборвался. Брошенная случайно фраза задела больные струны...

К тому же в тылу у обоза появились кавалерийские разъезды. Впрочем, Эльснеру, командиру тыловых подразделений, подкреплений не отправили, посчитав, что у него есть два пулемёта и здоровые люди, поэтому справиться сам. А оставшиеся резервы (партизан Богаевского и чехословацкую роту) бросили в обход слева.

Бой носил кровопролитный и упорный характер (батальон Боровского несколько раз захватывал окраину станицы и был из неё выбит), пока упорство «добровольцев» не дало свои результаты. Среди Красных началась паника, и они бросили свои позиции. Победителям достались хорошие трофеи и осознание того, что ещё пара-тройка таких боев и от армии не останется и следа, так как потери составили под 400 человек убитыми и ранеными.

Здесь же армию настиг ещё один удар. Зловещие слухи о взятии Красными Екатеринодара подтвердились. Кубанские добровольцы Покровского, атаман и Рада, оставив город, ушли в предгорья. Цель всего похода, такая манящая и близкая – снова растаяла как в тумане. Нужно было опять принимать решение о новом направлении, которое в отсутствие разведки во многом походило на тыканье пальцем в небо. В итоге сошлись на том, что штурм Екатеринодара в такой ситуации неприемлем, так как войска устали и имели существенную убыль в строевых частях, поэтому было решено повернуть на юг, чтобы дать отдых войскам в предгорьях кавказских гор.

5 марта Добармия повернула на станицу Усть-Лабинскую.

Впрочем, мечты об отдыхе так мечтами и остались. «Добровольцы» оказались в сплошном большевистском окружение, где каждое движение нужно было сопровождать боем. А сама армия напоминала петровский корволант, но мало была приспособлена для своей миссии. Отсутствие конницы в значимых количествах значительно сокращало маневренность отряда, ставило крест на разведке и возможности преследовать разгромленного противника. Слабые возможности обоза не давали должного снабжения армии боепитанием, что по идее требовало от неё избегать открытых столкновений с противником. Но сталкиваясь с реалиями ночёвки под открытым небом, где мартовские оттепели с периодическими заморозками могли сгубить всю армию, проявляли необходимость каждый раз штурмовать новый населённый пункт для обеспечения крыши над головой. Более того скудность снабжения боеприпасами диктовало необходимость пополнять их у противника, что опять же подразумевало постоянные боестолкновения для их пополнения. Добрармия напоминала акулу, которая могла жить - лишь находясь в движении. И в непрерывных боях, окружённая многочисленными, но слабоорганизованными силами Красных – она продолжала своё движение вперёд.

Здесь в пробольшевиской станице Рязанская, которая «выразила покорность», всплыл один любопытный нюанс. Деникин довольно долго не мог причину вопиющего раболепства населения станицы. Оказалось, что в числе первых поддавшись угару большевизма, который местные казаки в трогательном единении с иногородними поняли, как свободу действия в сторону черкесских аулов – они их разграбили, а кое-где и вырезали до чиста. Стоп-стоп, скажет искушённый читатель. Это как раз конёк Белых – тема геноцида Красных совместно с горцами казачьего населения. Увы, это печальные издержки гражданской войны, когда стороны пытаются решить свои шкурные вопросы, оправдывая их идеологическим дискурсом. Поэтому бывало и казаки с Красными резали горцев и наоборот. По принципу: враг моего врага – мой друг. Что и делает любую гражданскую войну крайне неприглядной летописью грехов человеческих.

Здесь неподалёку произошло то, к чему стремились «добровольцы» всё это время – в ауле Шенджий они встретились с казаками Покровского. При этом, не смотря на то, что положение Добрармии было крайне тяжёлое, именно она спасла последних от разгрома, ибо в районе Шенджия кубанцев обложили крупные отряды Красных. При этом сами казачьи части показали свою слабую боеспособность при более неповоротливом обозе в 500 повозок, на котором запасливые казачки вывозили не только припасы, но и фарфор с мебелями. Строевые казаки бурно радовались встрече, в то время как верхушка Рады в ходе «секретного» совещания, проходившего в амбаре, переживала «как бы Корнилов их не подмял под себя». Глава Правительства Быч принялся обрабатывать Покровского, дабы он вёл себя подобающе при встрече с «добровольцами», навесив на него заодно звание генерала за «умелую эвакуацию армии из Екатеринодара, которая привела к встрече с Корниловым».



Степень разлада в среде кубанских казаков показывает тот факт, что командные вершины занял неказак-авиатор малого звания и никому не известный, но «с кипучей энергией, смелостью, жестокостью и властолюбием, которая не была отягощена моральными предрассудками». В общем, обычный герой того времени.
Иное мнение имел о кубанцах Корнилов, который был наслышан о состоянии казачьего правительства и от Гулыги (бывшего до Покровского командующим войсками кубанского края), и от Эрдели – своего представителя в Екатеринодаре, который тот час же явился к нему. Человека уровня Каледина среди кубанцев не было, их армия представляла сборище из разношёрстных отрядов, а руководство из кучи «керенских». Поэтому Корнилов не сомневался, что именно он спас кубанцев от разгрома, соответственно, не он, а именно они должны влиться в его армию на правах подчинённых. Ну, и, конечно, спасённые должны кормить своего спасителя, а в Екатеринодар они войдут не иначе, как в его обозе.

В силу обстоятельств первым на встречу с «добровольцами» попал Покровский, который отработал ситуацию в свою сторону. Перед «добровольцами» выступил, как командир независимой и мощной кубанской армии, перед кубанским правительством распинался о холодности «последних» и их желании полностью подчинить их себе. Консенсуса не было, но и сидеть на месте уже было нельзя, поэтому договорились, что следующая объединённая встреча будет происходить в Ново-Дмитриевке. Сражение за которую, собственно, и дало название всему походу - «Ледяной», возвысило ратный престиж Маркова и его Офицерского полка, вываляв в грязи честолюбие кубанцев и полководческие потуги Покровского.



15 марта ливший всю ночь и утро дождь превратил дороги в раскиселенную грязь. Мост через мелководную речку Шепшу был взорван, а она, в силу мощного паводка,  была трудно проходима. В итоге войска принялись переходить её по одному единственному броду под огнём противника. К тому же к вечеру грянул мороз, и началась пурга, что сразу покрыло людей и лошадей коркой льда.

Переправившийся первым Офицерский полк Маркова застрял перед плотной обороной противника. Артиллерия завязла на переправе, ушедшая в обход конница не нашла брода, а от кубанцев, которые должны атаковать с юга, не было ни слуху, ни духу. В этой ситуации Марков принимает решение, что лучше сдохнуть в бою, чем замёрзнуть под открытым небом – приказывает наступать в лоб. Офицеры и юнкера пошли в атаку на кинжальный огонь Красных и смяли их. И только не желание Покровского делать переход в пургу спас Красных от окружения и полного разгрома.

17 марта в Ново-Дмитриевке состоялось объединённое совещание. От «добровольцев» присутствовали Алексеев, Корнилов, Деникин, Романовский и Эрдели. Пригласили так же и Гулыгу в качестве устрашения Покровского, случись у того приступы недоговороспособности. От кубанцев присутствовали атаман Филимонов, Покровский, председатель Законодательной Рады Н.С.Рябовол, его товарищ Султан-Шахим-Гирей и глава правительства Быч. Обозлённый кидаловом под Ново-Дмитриевкой Корнилов рубил с плеча, требуя полного подчинения кубанской армии себе. Тем более, что от строевиков-кубанцев ему пришла записка – они готовы пойти только за Корниловом, обещая в случае негативного исхода переговоров – сделать это самовольно. Кубанцы, особенно поднаторевшие в политических дебатах Рябовол и Быч, эффектно «пудрили мозги» боевым генералам, что не могут на это пойти, так как противоречит «конституции суверенной Кубани», которая должна опираться на «автономную армию». Всё это происходило под аккомпанемент артиллерийской канонады - Красные продолжали обстреливать станицу, и до боли напоминала генералам недавние бесплодные и пустопорожние «дебаты революционной демократии». В конце-концов это вывели их из себя, и кубанцам был поставлен ультиматум.

Во-первых, кубанский отряд переходит в распоряжение Корнилова, который может его реорганизовывать по своему усмотрению. Во-вторых, атаман, Рада и правительство продолжают свою деятельность, «всемерно содействуя военным мероприятиям командующего армией». В-третьих, Покровский и его начштаба Науменко отзываются в состав краевого правительства.

Кубанцы, посовещавшись, изменили п. 3, где оставили за Покровским право набирать постоянную кубанскую армию. «Добровольцы» с этим быстро согласились. Повеселевший Корнилов на обеде в честь кубанцев весело заметил: отобьем Екатеринодар, а дальше делайте, что хотите. Известная вспыльчивость и отходчивость командующего не делала из него политика.

Каждая из сторон, приняв в итоге единственно верное в данной ситуации решение, осталось при убеждении, что в политической части именно она одержало победу. Последствия этого скажутся спустя несколько месяцев, когда «добровольцы» всё-таки возьмут Екатеринодар, а слабо прописанные обязанности сторон станут новым камнем преткновения между союзниками. Ну, а пока, пополнив свои ряды кубанцами, «добровольцы» решились на штурм Екатеринодара.

Добрармия простояла в Ново-Дмитриевке до 22 марта проводя реорганизацию частей, которые были сведены в три бригады: две стрелковые (Марков и Богаевский) и одну конную (Эрдели). Теперь армия насчитывала 6 тыс. бойцов и 4 тыс. лошадей, обоз был упорядочен и составил 600 повозок, количество беженцев увеличилось до 3 тыс. человек.
Всё это время генералы были заняты подготовкой операции, и лишь Корнилов один раз посетил Филимонова, чего было достаточно, чтобы простые казаки воспылали к нему приязнью. Их захватывал тот ореол вождизма, которые испытывали остальные «добровольцы» при виде главнокомандующего.
Первым, что запланировали «добровольцы» - удар по складам для пополнения боепитания. 24 марта они штурмом взяли Георгие-Афинскую, где затарились вожделенными снарядами, а бригада Эрдели захватили переправу у Елизаветинской, жители которой встретили их, скорее, с любопытством, чем с радушием.

До «маленького Иерусалима» оставалось 17 вёрст.

Переправа армии заняла двое суток. При этом штаб Добрармии, обосновавшись в станице, принялся обсуждать план мероприятий в Екатеринодаре после захвата города. Как видно, сомнений в ином исходе у них не наблюдалось. При этом решили, что пока нет твёрдого порядока, город будет находит под контролем «добровольцев» с назначенным генерал-губернатором, ну, а казачье правительство обождёт. В силу этого его даже не потрудились переправить через реку Кубань, что вызвало припадок едкой желчи у последних.

Особый энтузиазм вызвало успешное отражение наступления Красных на Елизаветинскую, тем более что на плечах деморализованного противника бригада Богаевского ворвалась в городские пригороды. Разведка Белых сообщала о панике в городе и разложении армии Сорокина, но в то же время о подходе новых подкреплений. Поэтому Каледин не дожидаясь переправы бригады Маркина (треть армии) приказывает начать 28 марта наступление на Екатеринодар. В последующем такое решение критиковалось, как привёдшее к неудаче в связи с распылением сил. Но с точки зрения первого этапа гражданской войны именно нахрапистость и первый решительный удар, как правило, решало исход сражения вне зависимости от сил противостоящего противника. Что, кстати, «добровольцы» не раз демонстрировали в «Ледяном» походе.

28 марта они начали наступление на город с юга, запада и севера, стремясь перекрыть Владикавказскую и Черноморские железные дороги, а так же поднять казаков ближайшей Пашковской станицы. Но по мере выдвижения «добровольцев» на позиции, началось распыление их сил, фланги размыкались, а где-то, наоборот, части оказались перемешаны, что мешало оперативному управлению частей. При этом сказались трудности со снабжением боеприпасами. «Добровольческая» артиллерия вынуждена была молчать, в то время как Красные засыпали наступающие на равнинной местности Белые части шрапнелью.

Тем не менее, к вечеру Белые заняли южные предместья. Зная, по опыту прошлых «станичных» боёв, что Красные, потеряв окраину, как правило, отходят, они были преисполнены уверенности в своей победе. Разобравшись с перемешавшимися частями и выведя в первую линию бригаду Маркова, они ринулись на новый штурм, который был смазан чисто символической артподготовкой в связи с иссяканием артиллерийского боезапаса. От плотного огня противника «добровольцы» понесли существенные потери. Был убит любимец Корнилова подполковник Нежинцев, части снова перемешались, их управление было потеряно. Именно это не позволило Белым развить успех, связанный с успешной атакой партизанского полка (в котором осталось 150 человек + 100 присоединившихся елизаветинцев) под командованием генерала Казановича. Последний, преследуя отступающего противника, дошёл до центра города, где захватил подводы с военным имуществом. Однако, Кутепов, сменивший погибшего Нежинцева, не смог ни поднять деморализованных солдат в новую атаку, ни передать Маркову об успехе Казакевича. В итоге он, прождав всю ночь, вывел оставшихся бойцов через передовую, которую снова заняли Красные, не подозревающие, что к ним в тыл просочились «кадеты». Основным достижением этой атаки стал вывоз подводы с 52-мя снарядами, что вызвало фурор у артиллеристов.

В последующем этот досадный промах «добровольцев» описывался, как «успех, который был в руках, и только стечение роковых случайностей вырвало его из наших рук». Однако трезвый взгляд говорил о том, что «удивительный эпизод» был скорее в завязке, чем в последующей развязке событий.

Итак, Белые выдыхались. Штурм 30 марта был ещё дальше от победы, чем в предыдущие дни. На каждом из направлений противник обладал значительным преимуществом в силах, не скупясь расходуя боеприпасы. В этом случае поредевшие полки, лишённые поддержки артиллерии, всё труднее было поднимать в атаку. Кубанское пополнение, не привыкшее к такому накалу боя, просело духом и частично разбежалось по станицам.

Вечером Корнилов собрал совещание, куда пригласил и кубанское правительство. Последнее было нужно ему, чтобы переломить ход совещания в свою сторону, ибо он небезосновательно подозревал, что часть его подчинённых будут против продолжения штурма. Для Корнилова, который проиграл все свои крупные сражение, поражение под Екатеринодаром было сродни самоубийству как военного лидера. Поэтому он, испытывая приступы фатализма, готов был положить всю армию под городом. И даже при успешном штурме обескровленным «добровольцам» было бы очень проблематично удержать столь большой населённый пункт с многочисленным рабочим населением.

Большинство пехотных командиров, зная бедственное положение своих частей, было против нового наступления. Кубанцы «за». Не зная, что предпринять, Алексеев предложил промежуточное решение: перенести штурм на послезавтра, а там будет-что-будет. Но и этому не суждено было реализоваться, так как утром 31 марта очередной снаряд Красной батареи, обстреливающий ферму, где находился штаб Корнилова, попал в комнату Главнокомандующего. Который от полученных ранений, спустя непродолжительное время, скончался. Как бы ни смешно это звучало, но именно его смерть дала возможность «добровольцам» на спасение.

О том, как будут развиваться события – я расскажу в следующий раз, а сейчас остановлюсь на том, почему, собственно, Белые не сумели в этот раз сломить сопротивление Красных. Безусловно, спаянные жёсткой дисциплиной и мотивацией, собравшие к тому же цвет русского фронтового офицерства, они должны были сломить пускай многочисленный, но не организованный анархический сброд периода «революционной демократии». Но здесь существенную роль сыграла личность, которая оказалась в нужное время и в нужном месте. Таковым был Автономов А. И.
Из донских казаков, как закончивший гимназию после призыва в 1914 году – был направлен в офицерскую школу. На февраль 1917 года – есаул. Больше похожий на «шпака, чем военного», тем не менее, пользовался уважением у солдат.  Кандидат казачьих депутатов от левой фракции (хотя нигде я не нашёл упоминания о его партийной принадлежности), бежал после неудачного съезда и короткой отсидки в Новочеркасске к Антонову-Овсеенко, который оценил перспективного казака, выдав ему денег и мандат на организацию отрядов Красной гвардии на Кубани. Где он довольно быстро сформировал боеспособный отряд, который возглавил штурм Екатеринодара буквально за несколько недель до «добровольцев». Именно ему удалось создать конвейер частей (похожий на тот, что создал Антонов-Овсеенко при штурме Ростова и Новочеркасска), который сумел объединить разрозненные и полуанархические отряды в единое целое и бросить их против наступавших Белых частей. Именно его непреклонная воля и организаторские способности не дали перерасти отступление Красных частей в панику, когда Казакевич прорвался в центр города – буквально вооружая первых встречных на улице и бросая их в бой. Что позволило измотать «добровольцев» и нанести им серьёзное поражение в первом крупном сражении Гражданской войны.

Здесь можно сказать, что «масса гнёт сталь». Но при этом надо понимать, что эта масса должна быть должным образом организована. Звоночек о том, что большевики способны организовывать полуразложившиеся и анархические массы против своих врагов - прозвенел. Увы, ни Белые, ни партийцы из Красных на местах этого не услышали, что приведёт в дальнейшем к череде трагических и в то же время героических событий, о которых я уже рассказывал в серии постов о «Железном потоке».

Продолжение следует.


  • 1
Красные и Белые - акторы произошедших событий, их стоит выделять. Хотя, наверное, в ряде случаев это лишние.

  • 1